Краеведение Приморского края

Главная |  Форум |  Фото |  Топонимы |  Книги скачать (538 шт.) |  Книги купить |  Канал на YouTube


Контакты: kraeved.info@yandex.ru



Архив

Все статьи (669)



Ваше благородие, полковник Арсеньев

Добавлена: 28.11.2014 | Просмотров: 2909


С детства помню, как особенно читаются зимой книги о путешествиях. Мама читает, а мы с сестренкой слушаем. Наша маленькая комната с каждой страницей становится все меньше, вот-вот – и она уже не комната, а каюта, пещера, палатка. Стихии – шторм, гроза, метель... – обступают со всех сторон, кидаются в наши слабые окошки. Но мы-то знаем, что наш дом неприступен, и от этой мысли становится еще уютнее, еще радостнее, и мы крепче жмемся друг к дружке и глубже зарываемся носами в подушки. «Читай, читай, мама!..» И она читает, бедная, до того, что скоро у нее садится голос, но мы уже этого не слышим, мы уже где-то там, «в дебрях Уссурийского края». Нам снятся самые удивительные сны – сны-путешествия.

Одно рукопожатие


...И вот мы уже пробираемся сквозь эти таинственные дебри. Дебри – это джунгли, только наши, русские. Дебри опасны тиграми, но с нами – Дерсу Узала. Он вырос в тайге, и его уважают даже тигры. Дерсу скажет тигру «уходи» и тигр уйдет, никого не тронет.

Арсеньев же для нас почти родственник, потому что в соседнем дворе (дело было в Свердловске) живет Александр Аркадьевич Литвинов, дядя Саша. Наша семья с войны дружит с дядей Сашей, а дядя Саша, когда был молодой, дружил с Арсеньевым. В конце 1920-х годов Литвинов снимал фильм «Лесные люди», а его проводником в экспедициях был сам Владимир Клавдиевич Арсеньев [1]. Дядя Саша даже играл Арсеньеву на рояле во владивостокской гостинице.

Вот и получается, что до Арсеньева у нас – одно рукопожатие через пахнущую табаком старческую руку дяди Саши. А до Дерсу Узала – два рукопожатия.

«– Дерсу, – сказал я ему, – я по тебе соскучился. Как только тебя нет около меня, чувствую, что чего-то не хватает.

– Спасибо, капитан, – ответил он с улыбкой, – спасибо! Моя тоже так. Тебе сопка один ходи – моя шибко боится...»


Книги Арсеньева – сдержанные, лишенные темпераментных диалогов, зато щедро пересыпанные латинскими названиями растений и животных, – чем-то таинственно увлекают детей. Возможно, как раз офицерской сдержанностью и увлекают. «Всамделишностью», подлинностью событий. Ведь это прежде всего именно документы, строгие стенограммы путешествий.

Выпускник Петербургского пехотного юнкерского училища Владимир Арсеньев в 1903 году был назначен начальником Владивостокской крепостной конно-охотничьей команды. По сути – разведотряда. Так Арсеньев волею судьбы стал одним из последних русских военных разведчиков, которые несколько столетий шли вслед за отодвигающимися на восток и юг границами империи. Это были люди высочайшего профессионализма: наблюдательные натуралисты, литературно одаренные (ведь одной из их задач было подробное описание местности), дипломаты по натуре – им первым приходилось налаживать контакт с местным населением.

«Путевые записки необходимо делать безотлагательно, на месте наблюдения, – советовал Арсеньев своим последователям, – если этого не сделать тотчас, то новые картины, новые впечатления заслоняют старые образы, а виденное забывается...»

Только вот непонятно: когда Арсеньев, командуя экспедицией, успевал все записывать, да еще с такими подробностями? К тому же Арсеньев вел одновременно 5-6 (!) дневников: путевой, геологический, ботанический, зоологический, этнографический, метеорологический...

А помогала Арсеньеву плохая погода. «Целые дни я проводил в палатке, вычерчивая маршруты, делал записи в дневниках и писал письма...»

«Все равно – люди...»



В детстве твоим восприятием руководит сюжет; тебе кажется, что важнее всего идти след в след за рассказчиком, не оглядываясь на описания. «Скорей, скорей! Вот-вот что-то должно произойти! К чему эти длинные слова о красках неба и земли! Вперед и только вперед!..»

Сейчас читаешь иначе и «тормозишь» почти на каждой странице, не спеша впитывая описания дальневосточной природы, радуясь стилю автора – подлинного классика русской словесности.

«...И это небо, по которому широкою полосою протянулся Млечный Путь, и темный океан, в котором разом отражались все светила небесные, одинаково казались беспредельно глубокими...»

П. Гнедич (лингвист и искусствовед) в 1924 году писал Арсеньеву: «Что прельщает меня: Вы пишите по-русски. Вам, может быть, покажется странным, что я пишу это. Но мы совершенно отвыкли от русского языка. Кто теперь пишет по-русски? О газетах я уже не говорю. Но наши "писатели", – разве они не разучились писать и думать (да, вероятно, и говорить) по-русски?..»

Лучшие страницы Арсеньева посвящены Дерсу – этому удивительному дебрскому отшельнику (по В. И. Далю, дебрским называли человека из дебрей, взявшегося «неведомо отколе»). Их встреча произошла 3 августа 1906 года.

Рисуя образ своего верного проводника, Арсеньев невольно оставляет нам и свой портрет – портрет человека столь же интеллигентного и доброго, сколь храброго и мужественного.

«...Лежа у костра, я любовался звездами. Дерсу сидел против меня и прислушивался к ночным звукам. Он понимал эти звуки, понимал, что бормочет ручей и о чем шепчется ветер с засохшей травою...»

В первые же дни экспедиции русские путешественники вдруг увидели, что тот, кого обыватели считают дикарем, на самом деле – настоящий мудрец. Дерсу читал тайгу, как книгу, чей текст ежечасно обновляется; они же листали эту книгу, не ведая значения написанного в ней. Арсеньев понял, что за Дерсу стоит та редкая культура, которую сегодня мы называем экологической. Мы сегодня еще только осознаем необходимость экологического воспитания, а Дерсу сто лет назад воспитывал альтруизм и экологическое мышление у русских путешественников.

«Дерсу тщательно обернул берестой спички, отдельно в бересту завернул соль и рис и повесил все это в балагане.

– Вероятно, ты думаешь вернуться сюда? – спросил я.

Он отрицательно покачал головой. Тогда я спросил его, для кого он оставил рис, соль и спички.

– Какой-какой другой люди ходи, – отвечал Дерсу. – Балаган найди, сухие дрова найди, спички найди, кушай найди – пропади нету.

Помню, меня глубоко поразило это. Я задумался... Гольд заботился о неизвестном ему человеке, которого он никогда не увидит и который тоже не узнает, кто приготовил ему дрова и продовольствие. Этот дикарь был гораздо человеколюбивее, чем я. Что же такое культура? Не путаем ли мы тут два понятия: материальная культура и культура духовная?»


Однажды Арсеньев спросил, почему Дерсу и животных называет людьми.

«– Его все равно люди, – подтвердил он, – только рубашка другой...»

Да что животные! Дерсу и сырое полено называл «худой люди».

«Его нельзя убей...»



Мне кажется, книги Арсеньева можно читать вслух на любом уроке и они всегда будут к месту и по теме. И на биологии, и на географии, и на истории, и на литературе, и на недавно не от хорошей жизни появившихся уроках толерантности. Что как не высший пилотаж этой самой толерантности – отношения Дерсу и Арсеньева.

«Теперь я ничего не боялся... Со мной был Дерсу».

«Я шел радостный и веселый. И как было не радоваться: Дерсу был опять со мною...»


Люди абсолютно разной ментальности, не имеющие, казалось бы, ничего общего, на твоих глазах начинают дружить, и эта дружба поверх всех этнических, языковых, религиозных и других барьеров становится главным героем повествования.

Примечательно, как Арсеньев искренне любуется Дерсу, не пытаясь его поучать или поправлять. Даже то, как неважно говорит Дерсу по-русски, становится в глазах Арсеньева достоинством. Дерсу – большой ребенок, и язык отражает его бесхитростность, его чистое сердце.

«Его нельзя убей...»

«Тебе понимай нету...»

«Не надо много есть – худо...»

«Тихонько надо ходи...»

«Ваш Бог, наш Бог, китайский Бог, все равно один Бог – три нету...»


В предисловии к книге «По Уссурийскому краю» Арсеньев писал: «Трудно перечислить все те услуги, которые этот человек оказал мне и чинам моего отряда. Не раз, рискуя своей жизнью, он смело бросался на выручку погибающему, и многие обязаны ему жизнью, в том числе и я лично. В 1895 году во время грозного наводнения в урочище Анучине Дерсу спас от гибели многих солдат и несколько семейств офицеров, священника и почтово-телеграфного чиновника. Ввиду той выдающейся роли, которую играл Дерсу в моих путешествиях, я опишу сначала маршрут 1902 года... а затем уже перейду к экспедиции 1906 года...»

«...Дерсу остановился. Настал тяжелый момент расставания.

– Прощай, Дерсу! – сказал я ему, пожимая руку. – Желаю тебе всего хорошего. Я никогда не забуду того, что ты для меня сделал. Прощай! Быть может, когда-нибудь увидимся.

Поднявшись на гривку, он остановился, повернулся к нам лицом, помахал рукой и скрылся за гребнем. Словно что оторвалось у меня в груди. Я почувствовал, что потерял близкого мне человека...»


Доверчивый и наивный Дерсу погиб в 1908 году от рук бандитов.

Самыми трудными были путешествия, совершенные Арсеньевым уже без Дерсу. Экспедиция 1908-1910 годов по северу Уссурийского края чуть было не закончилась гибелью всех ее участников. Мороз был часто за сорок, все собаки пали, 76 дней путешественники шли на лыжах и тащили сами нарты, не встретив за это время ни единого человека.

«Я не причинил ни разу зла...»


После революции главную опасность представляла уже не природная стихия, а люди. В конце 1917 года Арсеньев с атагинскими тунгусами ушел в горную область Ян-де-Янге, чтобы через верховья реки пройти к Амуру. В селе Малмыж они впервые натолкнулись на необъяснимую неприязнь местного русского населения. «Никому из них я не причинил ни разу зла, не знаю их в лицо, не знаю их имен и фамилий. Вся моя вина в том, что я занимаюсь наукой и по возможности помогаю инородцам...»

Вспоминаются слова Дерсу: «Вредный люди. Мой такой не хочу посмотри. У него лица совсем нету...»

Новая власть ничего не хотела знать о заслугах Арсеньева. Для нее он был лишь один из «бывших». Раз в месяц бывший полковник царской армии должен был отмечаться в ОГПУ.

В октябре 1926 года Арсеньев был вызван для дачи показаний по поводу своей встречи с одним московским студентом. В доносе остались высказывания Арсеньева: «Все русские удивительно безалаберный народ, по природе своей анархисты, анархисты в серьезных делах и анархисты в мелочах. Это люди, которые тяготятся порядком, планом, не знают, что такое время, словом, не выносят никаких стеснений, и для того, чтобы втиснуть русского человека в рамки порядка, нужно насилие. Развал, который мы видим с 1917 года, не есть вина правительства. Это свойство русского народа, это явление постоянное при всяком флаге, при всяком правительстве, будь оно монархическое или коммунистическое...»

Одно время Арсеньев руководил краеведческим музеем в Хабаровске. Обращаясь к начальству с письмом о невыносимых условиях для работы, он писал: «Лично я временно разместился за занавеской в проходной комнате гражданина Бибикова...»

В 1930 году Арсеньев возглавил четыре экспедиции по обследованию проектируемых железных дорог. 26 августа Владимир Клавдиевич неожиданно для всех слег. Скончался 4 сентября 1930 года. Потом друзья скажут: «Вовремя умер».

Весной 1934 года арестовали его жену Маргариту Николаевну, обвинив в принадлежности к шпионской сети, якобы созданной в 1923 году Арсеньевым. Полтора года под следствием, несколько лет спустя – новый арест и 21 августа 1938 года – расстрел. Был расстрелян и брат Арсеньева. Дочь Наталья Владимировна прошла лагеря.

Возможно, где-то в архивах ФСБ лежит неопубликованная книга Арсеньева, которую он считал главным трудом всей своей жизни. Называлось это этнографическое исследование «Страна Удэге». Бесследно пропала и рукопись Арсеньева «Теория и практика путешественника».

Под топором цензуры



Недавно с Дальнего Востока мне прислали подарок – первый том нового собрания сочинений В.К. Арсеньева (издательство «Рубеж», Владивосток). Мне кажется, благодаря этому изданию мужественные и светлые книги Арсеньева начинают новую жизнь.

На обложке первого тома – снимок: молодой полковник в парадной форме с георгиевским крестом. Виден эфес наградной сабли. При этом ни в лице, ни в позе – ничего показного, нарочито бравого. В печальных глазах полковника легко угадываются нравственная чистота, верность долгу, обостренное чувство собственного достоинства.

Замечательно предисловие Игоря Кузьмичева, который пишет об Арсеньеве: «Слава доброго человека, какую он заслужил у уссурийских аборигенов, – почетна и ответственна. Всю свою жизнь Арсеньев ничем так не дорожил, как именем честного человека».

А вот что рассказывает об уникальности нового собрания сочинений Арсеньева генеральный директор издательства «Рубеж» Александр Владимирович Колесов: «Первое научное издание В.К. Арсеньева – плод коллективных усилий многих дальневосточных учреждений культуры, имеющих прямое отношение к судьбе и наследию В. К. Арсеньева. "Рубеж" издает это собрание сочинений совместно с Обществом изучения Амурского края, с Приморским и Хабаровским краеведческими музеями, Приморской публичной и Дальневосточной научной библиотеками. Создан редакционный совет собрания, его возглавляет профессор Дальневосточного государственного университета Петр Бровко, председатель ОИАК. Наш шеститомник В.К. Арсеньева действительно научное и по-настоящему полное собрание сочинений знаменитого путешественника и писателя. Уникальность нового собрания, не побоюсь этого слова, состоит в том, что в нем представлен Арсеньев, неизвестный современному читателю. И вот почему. Когда мы приступили к работе, выяснилось, что ни одно из существующих изданий автора нельзя брать за точку отсчета, так как они, за исключением единственного, вышедшего в свет в 1921 году ("По Уссурийскому краю" и "Дерсу Узала"), были безжалостно сокращены и отредактированы советской цензурой. Судите сами: если первые издания повестей "По Уссурийскому краю" (1921) и "Дерсу Узала" (1923) состояли соответственно из 40 и 30 глав, то в издании 1926 года обе главные книги Арсеньева были объединены в одну, состоящую из двух частей и получившую название "В дебрях Уссурийского края", и обе ее части состояли уже из 29 и 24 глав. К счастью, в Обществе изучения Амурского края сохранилось издание 1928 года с авторской правкой, в котором Владимир Клавдиевич восстановил вымаранные цензурой куски, многое добавил, дезавуировав таким образом волюнтаристское редакторское вмешательство в авторский текст. Как мы сегодня понимаем, Арсеньев хотел сделать и сохранить для лучших времен некий канон, то есть привести свои главные произведения к первоначальному виду. Поэтому он и передал выправленный том для хранения в библиотеку Общества изучения Амурского края. Сегодня становится понятно, что его авторская "правка", которую писатель успел сделать, скорее всего, в 1929 году, т. е. незадолго до своей кончины, стала его творческим завещанием. И тем важнее и ответственнее становится наша сегодняшняя работа...»

Честно говоря, я раньше и не предполагал, что книги о природе и путешествиях подвергались такой варварской «вырубке». И вот, оказывается, что в детстве мы читали сильно изувеченные тексты.

Цензура вычеркивала воинские звания офицеров царского времени, обращения солдат к офицерам «Ваше благородие». С не меньшим рвением изгонялось всякое упоминание о Боге и святых, все присловья, без которых немыслим был русский человек сто лет назад: «один Бог свидетель», «оборони, Царица Небесная», «Господь даст, пройдем помаленьку...».

Там где автор писал «Слава Богу – путь кончен!», мы читали «Путь наш был окончен!». Даже тихое, трепетное слово благоговение раздражало цензоров, и они меняли его на аморфное уважение.

В описаниях быта староверов вычеркивались «божницы со старинными образами», названия книг, цитаты из Священного Писания. Залив Св. Ольги стал заливом просто Ольги. Рождественские праздники переименованы в зимние.

Были выброшены целые страницы с авторскими размышлениями о звездах, о мироздании, о смысле жизни, о судьбе человечества. Крамолу усмотрели в авторском утверждении о том, что «от решения вопросов: где начало творений и где им конец, образованный человек, несмотря на массу знаний, стоит так же далеко, как и первобытный дикарь...». Вычеркнуты были и пророческие мысли Арсеньева о тупике, в который попало постиндустриальное общество. «Цивилизация родит преступников. Созидай свое благополучие за счет другого – вот лозунг двадцатого века...» 

Полностью выброшено было и авторское предисловие к изданию «По Уссурийскому краю» 1921 года. Причина понятна: предисловие начинается со слов благодарности приамурскому генерал-губернатору П.Ф. Унтербергеру: «Этот государственный деятель был моим истинным покровителем. Три мои экспедиции в Сихотэ-Алинь снаряжаются на средства, отпущенные им...» Так писать о царском генерале в разгар «красного террора» означало самому рисковать головой. Но в том и была глубочайшая порядочность Арсеньева, что он в своих поступках не оглядывался на время и не думал о себе.

Эти слова благодарности П.Ф. Унтербергеру, которые автор предпослал своей книге, стали последним поклоном старому генералу. В те дни, когда готовился к печати текст «По Уссурийскому краю», Павел Фридрихович скончался в эмиграции. (Кстати, еще об одной заслуге П.Ф. Унтербергера перед русской культурой надо помнить: будучи в первые годы XX века нижегородским губернатором, генерал выступил инициатором выкупа болдинского имения А. С. Пушкина с целью создания государственного мемориального музея.)

Друзья



Благодарит Арсеньев в предисловии и своих друзей – морских офицеров С.З. Балка, А.Н. Пелля и П.Г. Тигенстедта. «В 1906 году они устроили для меня на берегу моря питательные базы и на каждый пункт, кроме моих ящиков, добавили от себя еще по ящику с красным вином, консервами, галетами...»

Сделать другу сюрприз и припрятать для него ящик красного вина – эта идея, без сомнения, принадлежала капитану второго ранга Сергею Захаровичу Балку (1866-1913), знавшему толк как в офицерской дружбе, так и в спиртных напитках. Огромного, чернобородого, благодушного силача любили и матросы, и командиры. Байки о его приключениях навсегда остались во флотском фольклоре.

Даже документы, сохранившиеся в архивах, красочно говорят о том, какая это была неординарная личность: «Имеет большое влечение к обстоятельствам, выходящим из ряда обычных и вызываемых штормами, войною, бедствиями, трудными и рискованными экспедициями, ибо жаждет подвигов, геройства; подобные обстоятельства пробуждают в нем энергию и усердие и при таких обстоятельствах принесет большую пользу». В аттестации 1908 года о Балке в графе «Требует ли понуждения» записано: «Требует дружеского присмотра, понуждению не поддается». В другой характеристике не без юмора говорится: «Любимый подчиненными, в военное время капитан 2 ранга Балк сделает из них героев...»

Однажды на улицах Шанхая Сергей Захарович остановил массовую драку между английскими и русскими матросами следующим образом: он хватал дерущихся за шиворот, приказывал: «Целуйтесь!», сталкивал лбами и, бросив на землю, брался за следующую пару.

Кое-что мне удалось узнать и о другом товарище Арсеньева – Александре Николаевич Пелле. Он тоже был капитаном второго ранга и героем Русско-японской войны, много лет служил в Сибирской флотилии. За несколько лет до революции он совершил нелегкую экспедицию на Чукотку с целью установки креста в память о Семене Дежневе – первом русском мореплавателе, нашедшем путь из Северного Ледовитого океана в Берингово море. Огромный 15-метровый крест из лиственничных двойных брусьев был врыт в землю. Нижнюю его часть матросы обложили крупными камнями. Надпись гласила: «Памяти Дежнева. Крест сей воздвигнут в присутствии Приамурского Генерал-губернатора генерала Унтербергера, командою военного транспорта "Шилка", под руководством командира, капитана 2 ранга Пелля и офицеров судна 1 сентября 1910 года...»

Казалось, что такой могучий крест будет не один век напоминать о подвиге русских мореплавателей. Но в 1930-х годах крест был уничтожен как «символ самодержавия».

Александр Пелль не узнал об этом. В 1932 году он был арестован органами ОГПУ и отправлен в лагерь на Колыму. По всей видимости, там капитан и погиб. Точной даты никто не знает.

«Ваше благородие, Владимир Клавдиевич...»


На одном из дальневосточных сайтов я встретил большое письмо современного молодого человека, адресованное Арсеньеву. Оно так замечательно по чувству и мысли, что может быть предисловием. Предисловием к какому-то новому пониманию Арсеньева.

«Здравствуйте, Владимир Клавдиевич! Я очень по Вам соскучился. Вот тут у Вас написано про Стеклянную падь, а ведь и я там был недавно. Года два назад. О тех красотах, что Вы описали, и речи быть уже не может. А про пантер вообще уже молчу: их 28 особей осталось, а тигры с голоду идут в села. И печально даже не то, что я не застал то Приморье, которое описали Вы, а то, что мои дети вряд ли застанут даже малую часть красот, которые удалось увидеть мне.

Владимир Клавдиевич, я узнал о Вас, когда мне было десять лет: "Дерсу Узала", "Сквозь тайгу", "По Уссурийскому краю"... Мне жутко повезло – мне удалось еще хоть что-нибудь увидеть. Я родился и вырос на берегу реки Тютихе (Тетюхе), сейчас она называется Рудной. Я почти каждый день ходил по мосту через ее приток Инза-Лаза-Гоу (Инза).

Вы пишете "...Здесь в реке было много мальмы. Мы ловили ее просто руками..." За 17 лет проживания рядом с этой речкой мне удалось поймать в Инзе не больше десятка мальм. Зато в процессе лова я встречал в реке сотни покрышек и множество старых автомобильных аккумуляторов.

...Ваше благородие, Владимир Клавдиевич, ведь Вы просились в эту далекую страну с первых дней своей службы. Неужели здесь лучше, чем в Петербурге? Сейчас огромное количество людей бегут из этого края на Запад, к "лучшей жизни". Но еще остались люди, которых Вы навсегда привязали своими книгами к Приморью, Вы заставили их остаться здесь навсегда. Они всю жизнь будут стараться сделать этот край еще лучше. Люди, которые способны мыслить так же, как и Вы.

...Я расту и взрослею. У меня уже нет времени, чтобы выбраться подальше от суеты, у меня уже нет возможности сбежать подальше в лес, и я сижу перед Вашей книгой...

Огромное Вам спасибо, Владимир Клавдиевич, за беседу, за светлое в душе, за то, что так сложилась жизнь, за людей, которые не уехали...»

* * *

«Здравствуй, капитан!» – так обычно приветствовал своего друга Дерсу Узала. Скажем и мы вслед за Дерсу: «Здравствуй, капитан!»

Примечания

1. В 1950-х годах Александр Аркадьевич напишет книгу о дружбе с Арсеньевым (см.: Литвинов А.А. По следам Арсеньева (записки кинорежиссера). Владивосток, 1959).

Автор: Шеваров Д.

Источник: Вестник Уральского отделения РАН. 2011. №1 (35).

Тэги: Шеваров Д., о В.К. Арсеньеве


Комментарии (0)




Ваше имя (не обязательно, на кириллице)


Текст (не более 25000 знаков)


Cтoлицa Приморья? (защита от спама, выберите правильный ответ)



Поиск по сайту

Поиск статей по тэгу

ПрограммыСкачать программу для чтения файлов: djvu, pdf

Топонимический словарь Приморья• Все топонимы (856 шт.)
Все комментарии (331 шт.) 10.09.2018

Новые комменты к статьям505) 18.10.2018 Известные земляки: Пилипчук Галина Трофимовна
504) 27.08.2018 Оловянный меридиан
503) 27.08.2018 Оловянный меридиан
502) 27.08.2018 Оловянный меридиан
501) 21.08.2018 За советский Дальний Восток. Вып. 4 (1989)


Остальные комменты (открыть/скрыть)


Новые сообщения на форумеАрхеология Admin 19.10.2018
Археология Admin 19.10.2018
Листая старые газеты Admin 19.10.2018
Гражданская война на Дальнем Востоке Admin 18.09.2018
Гражданская война на Дальнем Востоке Admin 18.09.2018
Гражданская война на Дальнем Востоке Admin 18.09.2018
Листая старые газеты Admin 03.09.2018
Листая старые газеты Admin 06.08.2018

Галерея
4 мин 37 с назад

Просмотренные фото
№89

Случайное фото
№1702

Новые фото
№77

Популярные фото

Сайт Общества Изучения Амурского края

Записки Общества Изучения Амурского края

Арсеньевские чтения

Издания клуба «Родовед»

Записки клуба «Находкинский родовед»

Издания краеведческого клуба «Тетюхе»

Памятные книжки Приморской области
© 2013-2018 Kraeved.info