Под Сучанской долиной (или просто Сучаном), здесь разумеется широкое понятие ныне уже прочно забытое. А тогда, в начале 20 века под Сучаном понимали не только собственно долину реки Сучан и сёла, там расположенные, но и долину реки Сица (ныне это Тигровая) и полосу примыкающую к рудничной узкоколейке. Зачастую даже долину Кангауза с её сёлами, включали в понятие Сучана.
Дорога от Новой Москвы (или Новомосковки, по тогдашнему наименованию) в Сучанскую долину в то время проходила немного южнее нынешней автотрассы, связывающей г. Партизанск с центральными районами Приморья, шла по берегу р. Цемухэ. Примерно в 10 км от Новой Москвы сворачивала направо на перевал хребта Дадяньшань (нынешний хребет Пржевальского) и с него шла вниз, в долину Сицы, к Гордеевке. Спуск был относительно коротким – около 8 км вдоль ключа Трактовый. Дорога эта, по которой сейчас ходят лишь охотники, сохранилась до сих пор в относительно хорошем состоянии.
Гордеевка была также первой деревней долины, если идти в сторону Сучана от рудничной железной дороги – от станции Тигровой. Эта дорога, проходившая вдоль берега Сицы, также сохранилась до сих пор.
Вот это местонахождение Гордеевки и объясняет то, что в 1919 году, да и позже, её окрестности постоянно были местом боевых столкновений партизан с карательными экспедициями белых и интервентов, шедшими в Сучанскую долину из Цемухинской, либо из Тигрового.
Памятный знак на месте школы Гордеевка была небольшой деревней. Во времена её наибольшего расцвета – в 1930-е годы, в ней было не больше 60-ти дворов. Существовал в ней колхоз «Путь Ильича», была начальная школа. Ликвидирована деревня, очевидно, по причине затруднительности её связи с внешним миром. Отсутствие хорошей дороги до Бровничей и, главное, моста через Сицу, ставило эту связь в сильнейшую зависимость от погоды. Дома разобрали, жителей деревни перевезли в соседние сёла, в основном, в Бровничи. А вокруг здания школы создали мемориальную зону. Такого в Приморье больше нигде не было.
Здание школы было разобрано, но фундамент специально сохранили. Внутри периметра фундамента был установлен памятный знак. Напротив, у кромки леса, поставили памятник на могиле жителей деревни – жертв белогвардейского террора. На этом захоронении ещё в 1930-е годы красный партизан Василий Кириллович Серов поставил деревянный обелиск. А в 1956 году его заменили на более основательный памятник. Недалеко от захоронения – памятный знак в честь жителей деревни, погибших в годы Великой Отечественной войны.
На мемориальной доске обелиска на братской могиле жителей села, такая надпись:
Жертвам
безвинно погибшим от рук
интервентов в 1919 г.
Никулин С.М.
Мельников С.К.
Якушенко С.С.
Гринь А.Л.
Власенко М.А.
Мельников В.Б.
Стрелец С.Ф.
Ефимов П.Д.
Мормыль М.Е.
Цакун Я.С.
В надписи две неточности. Интервенты к гибели жителей Гордеевки отношения не имеют – это дело рук белогвардейцев. Но тогда, в 1950-е годы была такая тенденция – приписывать все злодеяния именно интервентам. И последняя фамилия – Цакун Я.С. записана, как потом выяснилось, зря – он не погиб, а был ранен и выжил.
Все эти мирные жители погибли 8 февраля 1919 г. – в день, когда Сучанский партизанский отряд дал бой карательной экспедиции возглавлявшейся поручиком Монаковым А.И. В мемуарной литературе ошибочно указывается другая дата – 22 января.
Приведу возраст и раскрою инициалы захороненных:
1) Никулин Спиридон Максимович – 57 лет
2) Мельник (но не Мельников) Степан Кириллович – 56 лет
3) Якушенко Григорий Евменович – 42 года
4) Гринь Андрей Лаврентьевич – 37 лет
5) Власенко Максим Антонович – 50 лет
6) Мельников Василий Васильевич – 25 лет
7) Стрелец Семён Фомич – 37 лет
8) Ефимов Павел Дмитриевич – 58 лет
9) Мормыль Моисей Ерофеевич – 45 лет
Точные фамилии и возраст погибших были установлены исследователем – родоведом из Партизанска Андреем Алексеевичем Антоновым.
Вторжение карательных экспедиций белогвардейцев в Сучанскую долину было предпринято из Цемухинской долины и со стороны Тигрового. Отряд штабс-капитана Пашкеева, шедший на Сучан через Новороссию, был встречен 8 февраля 1919 г. под деревней Веприно Цемухинским партизанским отрядом, усиленным сучанскими партизанами. Карателей не разгромили, но отбросили. Их вторжение в Сучанскую долину удалось предотвратить.
Каратели Монакова, наступавшие со стороны Тигрового, имели сравнительно с отрядом Пашкеева меньшую численность – около 200 штыков. Поэтому для их встречи была выдвинута меньшая часть Сучанского партизанского отряда, под командованием Тимофея Онисимовича Мечика.
В ночь на 8 февраля партизаны вышли из Гордеевки и устроили засаду на дороге от Тигрового. А в сторону Бровничей, на правый берег р. Сица было выдвинуто немногочисленное прикрытие под командованием Михаила Казимирова – отсюда тоже ожидали наступления белых.
На рассвете 8 февраля, отряд Монакова напоролся на партизанскую засаду. Подпустив колчаковцев почти вплотную, партизаны открыли сильный огонь. Среди карателей поднялась паника. Монаков пытался навести порядок, но Т. Мечик, выстрелив в упор, уложил его. Оказавшись без командира, белые бросились бежать, оставив на поле боя убитых, боеприпасы и оружие.
Но, примерно в это же самое время, в Бровничах появился сильный отряд генерала Смирнова с кавалерией и несколькими орудиями. Слабое прикрытие М. Казимирова снялось с позиции, и отступило в Гордеевку, послав об этом извещение Т. Мечику. По его приказу оно отошло ещё дальше – в деревню Серебряную. Туда же последовал и отряд Т. Мечика.
А население Гордеевки оставило деревню вслед за партизанами и ущло в лес. Остались лишь несколько мужиков – они рассчитывали, что каратели их не тронут. Было их 10 человек. О том, что произошло дальше, об этом рассказал Н.К. Ильюхов в своей книге «Эхо приморских сопок».
«Под Гордеевкой, когда партизаны оставили деревню, туда вторглись белогвардейцы из отряда генерала Смирнова. В деревне оставались лишь старики, женщины и дети. Разъярённые каратели согнали в одну избу всех стариков и начали допрос. На все вопросы деды либо молчали, либо ссылались на незнание. Начались пытки. Били нагайками, раскалёнными шомполами, прикладами, Деды стояли на своём. Каратели заставили вскипятить воду. Восемь стариков на глазах у всех раздели донага и подвесили к потолку. Те молчали. Их начали обливать кипятком. Душегубы выбились из сил, так и не добившись своего. Затем они вынесли полуживых стариков на улицу и расстреляли. Ночью один из них, дед Цикун, выполз из кучи трупов. Его тело было простреленошестью пулями. В живых он остался чудом» (стр. 73 указ. соч.)
Добавлю, что истязания мужиков, которых Ильюхов назвал стариками, происходили скорее всего в школе и расстреляли их, прислонив к школьному забору. Вся эта история стала известна со слов деда Цакуна (у Ильюхова – Цикун). Сам Яков Степанович Цакун позже об этом вспоминал так:
«Долго я лежал на мёрзлой земле. Затем собрав силы, по льду речки Золотой ключ, стал пробираться к дому. С улицы доносились плач и крики женщин и детей, которым угрожали бандиты. Наконец, я добрался до своего двора, с трудом открыл дверь погреба, спустился вниз по лестнице и прилёг за бочкой в углу.
Вскоре я услышал во дворе ругань и топот ног. Дверь погреба открылась, раздалась команда: «Обыскать это место»! В погреб спрыгнул солдат, я видел его лицо, погоны на шинели, эмблему на шапке. Ждал приказа: «Вставай»! Но солдат сказал офицеру, что погреб пуст.
Ночью в село пришёл сын. Он отвёз меня в больницу».
После получения известий о случившемся в Гордеевке Совет восстания решил выпустить специальную декларацию о зверствах белых и передать её американцам – в штаб командующего экспедиционным корпусом генерала Грэвса. Совет потребовал от Грэвса, чтобы тот прислал свою комиссию на место преступления.
Курьером был избран старый партизан Иван Васильевич Папуша. Было ему 64 года. Партизана принял лично сам Грэвс. Он принял декларацию, изучил её и пообещал прислать комиссию.
Действительно, такая комиссия в Гордеевку прибыла. В её составе было два офицера и три солдата. Комиссию встретил Председатель Совета восстания Ильюхов Н.К. и пять его членов. Американцам показали трупы казнённых, которых ещё не хоронили, рассказали о пытках. Они встретились с раненным Цакуном, фотографировали его и трупы. Всё записывалось. Всю историю генерал Грэвс впоследствии описал в своей книге «Американская авантюра в Сибири». По словам Грэвса, офицер, докладывавший ему об этом, очень лестно отозвался о партизанах и заявил, что если он ещё будет послан с таким заданием, то перейдёт на сторону партизан.
А деда Цакуна вылечил доктор Александр Антонович Сенкевич.
Похоронили жертв белогвардейской расправы лишь через 1,5 месяца – 9 марта 1919 г. Такие поздние похороны, возможно, были вызваны необходимость показать трупы казнённых американцам. А. возможно и другое. В деревнях Сибири и Дальнего Востока существовал обычай не хоронить покойников зимой – тяжело долбить зимой промёрзшую почву. В Приморье она промерзает на глубину 1,5 метра. На этот случай на кладбищах строились часовни, где трупы хранились всю зиму. И хоронились они весной.
О похоронах оставила свои воспоминания Тамара Михайловна Головнина – известная участница гражданской войны на Дальнем Востоке. Процитирую её воспоминания по очерку «Женщины революции» (в сборнике «За Советский Дальний Восток», т.2):
«Осенью 1918 года я была инструктором Союза приамурских кооперативов и выезжала в сёла, с проверкой работы кооперативных организаций.
Весной 1919 года по командировке попала в село Бровничи – по долине реки Тигровой. Узнав, что в трёх километрах от Бровничей, в селе Гордеевке состоятся похороны крестьян, замученных и расстрелянных белогвардейцами за то, что их сыновья ушли в партизанский отряд, я пошла на эти похороны.
Был весенний день 9 марта. У братской могилы по одну сторону стояли односельчане, а по другую – взвод партизан, во главе с Николаем Кирилловичем Ильюховым, учителем из села Хмельницкого. Причитания женщин, родственников расстрелянных, создавали жуткое впечатление. Другая часть женщин накрывала столы неподалеку от могилы под деревьями (этот ряд деревьев и сейчас красуется в Гордеевке, а самого села уже нет; жители после войны переехали в Бровничи и в Казанку, а земли отошли в совхоз).
Ильюхов и кто-то из партизан поклялись перед могилами изгнать белогвардейскую нечисть. Выступила и я, говорила о преданности революции этих простых и честных людей.
Взвод поднял ружья и три залпа разорвали таёжную тишину.
После похорон Ильюхов пригласил меня в школу. В ту самую, где по воспоминаниям Ольги Андреевны Грабенко – Лазо, осенью 1919 года она учительствовала и жила с маленькой дочерью Адой. Ильюхов спросил, кто я такая, как сюда попала. Отвечая на вопросы, я сообщила, что всем нам, выезжавшим в район, давалось задание партийного комитета узнавать о настроениях крестьян и их отношении к партизанскому движению. С этого дня я осталась в отряде под командованием Ильюхова и его заместителя Тимофея Мечика» (стр. 220-221 указ. соч.).
Ещё один интересный факт. Комсорг комсомольского партизанского отряда имени Карла Либкнехта (Кипарисовского) Рихард Рудольфович Дрегис незадолго до своей гибели в декабре 1921 г., написал пьесу «Мученики Гордеевки». По этому факту можно судить о том, какое впечатление произвела эта история на партизан и крестьян Приморья, как она сумела распространиться.
Памятный знак погибшим в ВОВ Немного левее, метрах в 6-ти от братской могилы обнесённой оградой, в том же 1956 году установлен памятный знак в честь жителей Гордеевки погибших в годы Виликой Отечественной войны. На мемориальной доске памятного знака надпись:
1941 – 1945
Воинам д. Гордеевка
погибшим в годы Великой
Отечественной войны
Адаменко А. Стрелец П.
Власенко Н. Малашенко П.
Гринь Ф. Солдайкин С.
Лапатко Ф. Сыроед Н.
Мельников И. Цакун Н.
Мельников Г. Власенко И.
Мормиль В. Литвиненко А.
Романенко С. Кучерявенко Б.
Стрелец А. Куц И.
Цыгановский И.
Южнее, метрах в 20-ти от захоронения и памятного знака находится специально сохраненный каменный фундамент школы, размером примерно 10х5 метров. С восточной стороны, метрах в 10-ти растёт меньше десятка старых деревьев. Тех самых, что когда-то росли вдоль школьного двора, и о которых упоминала Т.М. Головнина. Под этими деревьями тогда, в 1919 году были устроены поминки. Эти деревья помнят ту трагедию.
Внутри фундамента школы установлен небольшой памятный знак – четырёхгранный столбик с пирамидальной вершиной. На каждой грани столбика установлена мемориальная доска.
Надпись на первой мемориальной доске:
9 марта 1919 г.
наёмные бандиты Колчака
замучили 10 человек
И ниже повторяются те же фамилии стариков, что и на могильном памятнике.
Надпись на второй мемориальной доске:
Отсюда в 1920 г.
ушёл на задание связной
Кухаренко П.
был схвачен колчаковцами
умер от пыток
Сведений о Кухаренко не имеется.
Надпись на третьей мемориальной доске:
Вечная слава
бывшим уч-ся
этой школы
погибшим в боях
Отечественной войны
1941 – 1945
Гринь Ф.А.
Романенко С.В.
Цыгановский И.С.
Цакун Н.Я.
Куц И.Я.
Мормиль В.М.
Власенко Н.М.
Надпись на четвёртой мемориальной доске почти исчезла, стёрлась от времени и дождей. Но можно понять, что здесь записано о том, что в школе в 1919 году жила жена Сергея Лазо – Ольга Андреевна Грабенко-Лазо, с дочерью Адой. В гости к ней неоднократно приходил в течение сентября, октября, ноября Сергей Лазо. В это время он жил в Сучанской долине, и ночевал в основном в деревне Мельники. Активных партизанских действий на Сучане в это время не велось. Шёл процесс собирания сил, закончившийся как раз к декабрю 1919 года.
Об этом периоде жизни О.А. Лазо лучше всего будет рассказать словами её же воспоминаний, написанных в 1938 году и воспроизводимых здесь по книге «Сергей Лазо. Воспоминания и документы» (ИПЛ, 1985 г.)
«В конце апреля (1919 г. – Ю.М.) была созвана партийная конференция с участием представителей Приморья. Приехал и Лазо. На конференции был решён вопрос о дальнейшем развёртывании партизанского движения и было постановлено направить Сергея в район партизанской борьбы.
Мне пришлось с ним расстаться месяца на четыре, и за это время я получала от него лишь изредка короткие записки. Я работала на Русском острове. У меня бесконечно проверяли документы, задавали различные вопросы. Но уехать в тот момент я не могла, так как у меня на руках была маленькая, только что родившаяся дочурка, названная Адой в память Ады Лебедевой.
В июле я получила от Сергея письмо:
«Ольга и Ада! Милые, милые, мои дорогие!
Вчера получил твою записку и говорил с А.Г. Я отлично понимаю твоё состояние и гнетущую атмосферу Русского острова. Сейчас будем рады тому, что мы живы, а увидеться придётся не скоро. Так много нужно рассказать тебе. Моё отношение к переживаемым событиям такое же, как было весной…. Временами приходится очень трудно, но есть хорошие товарищи. Твой Сергей. 20 июля 1919 года».
В этом же письме он советовал мне уехать в область и устроиться в деревне в качестве учительницы. Проработав ещё с месяц, я поняла, что надо немедленно уезжать. Партийная организация помогла мне найти место заведующей школой на Сучане, в деревне Гордеевке, расположенной около Серебряной, где в это время находился штаб небольшого партизанского отряда. На моей обязанности лежало поддерживать связь между Владивостокским комитетом партии и штабом отряда. В Гордеевку я поехала с одной приятельницей, у которой был мальчик, такой же маленький, как моя Ада. Нам удалось достать пропуск из белой контрразведки, благодаря которому мы избежали обыска и благополучно провезли информацию, документы и даже наганы.
От станции железной дороги до Гордеевки мы ехали на лошадях вёрст сорок и только к вечеру туда добрались.
В деревне было всего дворов тридцать, и стояла такая тишина, будто все вымерли. Постепенно из домов стали вылезать детишки. Узнав, что приехали учительницы, ребята сообщили об этом взрослым, и на улице появились крестьяне. Оказалось, что жители Гордеевки, как только узнавали, что кто-то едет, сейчас же убегали в тайгу. Население было сильно напугано зверской расправой генерала Смирнова, который при отступлении наших отрядов в июле, заняв Гордеевку, расстрелял почти всё взрослое мужское население. В деревне остались одни вдовы. Расстрелянные и замученные были похоронены в братской могиле; им был поставлен самодельный памятник. При нашем приезде крестьяне тоже готовились к бегству.
Жителям деревни было не до школы. Она была забита и совершенно не приспособлена для жилья. Поэтому мы временно устроились у крестьян.
Ещё раньше было сообщено в партизанский отряд, в какой примерно день предполагался наш приезд, и Лазо должен был прийти в школу и оставить записку. Я не успела его предупредить, что в школе никто не живёт.
К вечеру деревня успокоилась, люди наговорились, наплакались, рассказывая про свои горести. Во всех домах было темно – керосин был редкостью. Ложились спать очень рано. Мы долго возились с ребятишками, и только в нашей избе был свет. Поздно вечером раздался стук в дверь. Я в это время была в другой комнате. Туда вбежала испуганная хозяйка и сообщила, что пришёл какой-то вооружённый человек, «не нашенский», которого она не знает, очевидно, это «колчак». Я вышла и была поражена: за столом, где горела маленькая лампочка, сидит Сергей с огромным мешком за спиной и с палкой в руках. Он зашёл в единственную освещённую избу, чтобы справиться о приезде учительниц. Увидев неожиданно меня, Сергей, взволнованный, вскочил. Я не без труда сделала вид, будто его совершенно не знаю, и завела разговор, как с посторонним человеком. Сергей спросил, нет ли городских газет. Я взяла маленькую фотографию дочери, вложила её в одну из газет и дала ему. Он с жадностью схватил газету и раскрыл её. Оттуда выкатилась карточка и чуть не упала на пол. Он сейчас же прикрыл её и уже больше газет не разворачивал.
Через несколько минут, чтобы не возбуждать подозрений хозяйки, поблагодарив её за то, что она дала ему возможность отдохнуть, Сергей поправил на спине огромный таёжный мешок, вложил туда газеты, надел шапку с ушами и вышел из избы. Я накинула платок и через несколько минут вышла на улицу.
Было темно. Я не знала, догадается ли Сергей, что я выйду. Пройдя несколько шагов, я заметила вдали вспыхивающий огонёк. Когда я подошла ближе, то увидела, как Сергей, укрывшись под деревом, безуспешно старается зажечь спичку. В руках он держал карточку.
Он посмотрел на меня немного застенчиво, улыбнулся и сказал:
– Хочу посмотреть, на кого похожа.
Я заслонила его от ветра, он зажёг спичку и осветил личико маленькой девочки с чёрной головкой.
– Ну, на кого же похожа ? – спросила я его.
– Трудно разобрать, она такая маленькая, но, кажется, немного на меня.
Мне нельзя было с ним долго оставаться. Было опасно показать, что у меня есть связь с партизанами – в деревню каждую минуту мог нагрянуть белый карательный отряд.
Я обещала Сергею, как можно скорее перебраться в школу, где он сможет нас навещать. Сергей сказал, что он несколько дней проведёт в тайге и будет следить, когда появится огонёк в школе.
– В тайге спокойней, – объяснил он. – Я ведь стал настоящим таёжником. Сплю на сосновых и кедровых ветках. Топорик всегда со мной.
Слегка сгорбившись под тяжестью мешка, Сергей пересёк дорогу и скрылся в тайге. На другой день я пошла к Сергею. На опушке меня встретил партизан и провёл к Лазо. Я передала привезённую из города свежую информацию.
Дня через два школу приспособили для жилья, и мы перебрались. Только мы расположились, на новом месте, и зажгли свет, раздался стук и вошёл Сергей. С ним был доктор Сенкевич. Оба втащили на себе огромные таёжные мешки, сбросили их, развязали и достали нам по куску мяса дикой козы.
Знакомя меня с Сенкевичем, Сергей сказал:
– Это один из лучших моих друзей, он врач. Я хочу показать ему Аду. Да тут двое ребят? – улыбнулся Сергей, заметив мальчика моей приятельницы.
Доктор Сенкевич осмотрел наших детей, привил им оспу, надавал множество советов и оставил нам часть медикаментов из своей аптечки.
– Это пригодится не только для вас, но и для населения деревни, так как вблизи никакой больницы нет. Вы сможете, если понадобится, оказать крестьянам первую помощь.
После ужина Сенкевич, утомлённый, устроился в углу на полу и заснул. Сергею и мне было не до сна. Ему хотелось рассказать о многом пережитом за время разлуки. Мы долго беседовали. В тот вечер Сергей рассказал мне о новых методах и приёмах партизанской борьбы, которые отличались от тактики борьбы на Забайкальском фронте. Рассказывал и о поражениях в борьбе с японцами, которые бросали на партизан целые дивизии, хорошо оснащённые. Пришлось отступить и спасать раненых с невероятными усилиями. Хорошее знание тайги помогло Сергею организовать под носом у японцев доставку раненых в лазарет, который доктор Сенкевич сумел оборудовать в тайге. Сергей рассказал мне о своей болезни почек, от которой у него распухли ноги так, что он с трудом передвигался, и о том, с каким огромным напряжением он держался на ногах во время последних боёв с японцами, как трудно ему самому было добраться до лазарета.
В начале зимы Сергей был вызван партийной организацией во Владивосток. Перед отъездом он связал меня с членом штаба партизанских отрядов Владивостоковым. (Виктор Павлович Владивостоков в то время был командиром Улахинского партизанского отряда – Ю.М.).
Однажды ко мне зашёл Владивостоков с просьбой отвезти информацию в город. Контрреволюция в то время свирепствовала. Ехавших из района партизанского движения колчаковцы обыскивали и почти всех мужчин арестовывали. Мы написали информацию не на бумаге, а на материи и в неё запеленали Аду. Все мои вещи были обысканы, каждая в отдельности, но ребёнка не развернули» (стр. 81-84 указ. соч.)
Ольга Андреевна не упоминает в своих воспоминаниях имя её приятельницы, с которой она приехала в Гордеевку и того, кто её встретил на станции и проводил до села. Здесь можно внести некоторую частичную ясность. Вышли они из поезда на станции Тигровой. Их встретило несколько человек партизан с лошадью. И среди них был партизан Майхинского отряда Дмитрий Максимович Пашко. Ему поручили опеку над маленькой Адой, и большую часть пути он пронёс её на руках. Д.М. Пашко, рождения 1895 года, села Новохатуничи, прожил долгую жизнь и умер в конце 1970 гг. в Артёме. Он встречался с Адой Сергеевной Лазо, когда она приезжала в Приморский край, в 1970 и 1973 годах. Встречи их были неизменно тёплыми и радостными, – Ада Сергеевна чрезвычайно дорожила памятью своего отца, трепетно относилась к людям, знавшим его и О. А. Лазо. А здесь такая встреча с человеком, нёсшим её на руках долгий путь до Гордеевки!
В тот раз О.А. Грабенко-Лазо, съездив во Владивосток, вернулась в Гордеевку. Уехала из деревни она окончательно в феврале 1920 года, после победы восстания против последнего оплота колчаковщины на Дальнем Востоке – режима генерала Розанова.
Автор: Машков Ю.А. (специально для kraeved.info)